Если кто-то хочет мне что-нибудь сказать или спросить, то пожалуйста.
Всех выслушаю, всем отвечу.  : )

Утро. Человек меряет шагами коридор старой городской поликлиники. Вдоль коридора стоят затертые банкетки. Такие есть во всех муниципальных зданиях по всей стране. Кое-где покосившиеся ножки, бранные надписи, порванные обшивки. Они всегда стоят рядами, одна за другой, и иногда кажется, что они тянутся бесконечно вдоль бледных тоскливых коридоров. На подоконнике седые цветы ворчат в своих керамических креслах, непрерывно хлопают двери кабинетов. Так громко, что даже лампочки дневного, мутного света дергаются от каждого их резкого стука. Человек стучит каблуками ботинок и резко разворачивается на них, издавая противный скрип. Его веки беспорядочно прыгают, как помехи сломанного телевизора. Кофеин вгрызается в его кровяные тельца, несется по артериям, застревая в электрических сетках нейоронов. Качается форточка, чавкают настенные часы….

Стоп… Давайте отмотаем пленку назад….


( Read more... )

Не печаль наша печальна, а наши дешевые радости.

 Генри Дэвид Торо

Что есть радость?

Радость - это, наверное, основа всех положительных эмоций человека. Какое-то внутреннее чувство удовлетворения. Кармическая сатисфакция.

            Ты живешь, проживаешь своё время и вот, вдруг, ты понимаешь, что не можешь больше найти вещи, которые приносят тебе радость. Панически начинаешь перебирать все подряд, тыркаешься и, в конце концов затухаешь. Не подумайте, это не жалоба, не нытье и даже не констатация факта. Это скорее саморефлексия и своего рода исследование.

            Я не хочу говорить здесь о Чацком, хотя и он имеет место быть, тут скорее об интеллектуальном развитии, о снобизме, о переоценке ценностей, о кризисе в общем говоря.

            Когда-то в детстве тебя радовали многие мелочи: ты радовался лету, солнцу, новогодней ёлке, каникулам. Ты любил это просто и бескорыстно, без задних мыслей, лишних слов. В период необузданного полового созревания ты радовался своим победам, чужим поражениям, первой алкогольной эйфории, пошловатым фантазиям. Ты чувствовал себя свободно, ничто не тянуло тебя в бездну сомнений. Ты думал, что так будет всегда, что твои источники радости будут неисчерпаемы. Но вот со временем все эти вещи блёкнут, высыхают и срываются, словно листья, окрашенные в цвета теплой ностальгии, и улетают куда-то далеко, в закладки пыльных фотоальбомов, страницы изрисованных школьных тетрадей, они уходят куда-то в прошлое, где все улыбаются и вечное лето.

            С годами ты становишься выборочным, более жестким. Ты умнеешь, и это оставляет своей отпечаток. В прошествии времени ты смотришь на какие-то мирские вещи и понимаешь, что ничего из этого не прельщает тебя. Удовлетворение от работы, радость познания и учения, запойные романы, похмельный пофигизм – все это больше не делает тебя счастливым. Все это сдавливается стальными тисками самоанализа…

И вот в один «прекрасный» осенний день последние птицы покидают твой маленький элитарный мирок, и ты остаешься один блуждать в большом лабиринте собственных отражений. Ты становишься одинок.

            «Все приелось» - не совсем верная сентенция, но правда в том, что испробовав все комбинации, ты больше не стремишься выйти из лабиринта. Ты принимаешь абсурдизм. Твоя жизнь теряет сюжет, в ней ничего не происходит, ее невозможно пересказать. Все герои в ней непоследовательны и противоречивы. Ты становишься посторонним и лишним, вместо воды ты пьешь равнодушие, вместо еды жаришь на сковородке воспоминания.

            Постепенно ты превращаешься в интеллектуального сноба. Тебя раздражает массовость, но в тоже время твой индивидуализм и эгоцентризм никому неинтересен. Ты пассивен, ты стагнируешь. Тебе не с кем поделиться и обсудить искусство, к которому ты так стремишься. Ты задыхаешься.

            Недавно ты был на концерте своей любимой группы. Раньше это приводило тебя в оргазмический восторг души и тела. В этот раз ты отрешенно стоял, заглушив звук. Ты отпрянул, только когда сквозь вакуум пронеслись строчки: «Мне здесь так тесно,

Мне здесь так душно!»  -  потому что ты понял, это про тебя.

«Я закрываю глаза, я тоскую по родственным душам».

Тебе просто не с кем поделиться собой.

          Очень редко кому удается быть счастливыми в этом мире. Мало кому удается понять, в чем же его счастье. Часто мы блуждаем в темноте, в своих лабиринтах и картах мира, окунаясь то  в одно удовольствие, то в другое. Мы бросаемся то в работу, то в учебу, то в загулы, то в праздное безделье  и каждый раз убеждаемся, что, конечно, какую-то радость от этого можно получить, но по прошествии времени она нивелируется  И только потом, тернистым путем многократных падений, поисков и отрешения ты начинаешь понимать в чем же радость и где ее искать. Счастье – это динамика, процесс обмена чувствами, энергией, знаниями с тем, кто разделяет твои взгляды. Кто способен мыслить и чувствовать как ты. Рожденные летать, как известно, не могут ползать и наоборот. Но как только ты найдешь себе такого человека, радость, как правило,  снова покидает тебя. Эти качели счастья никогда не остановить и с каждым  годом они все выше взлетают к этим серым осенним небесам.

 Чем больше радость, тем она короче. Чем больше радость, тем сильнее боль, когда её теряешь и все сложнее каждый раз её достать.

 

 

 

 

Здравствуйте.

Вот убегает и девятнадцватое лето, оставляя приятную грусть и прохладную росу на еще зеленых листьях. Наверное, стоит дать какую-то оценку, высказать мнение, описать ощущения, но почему-то совсем не хочется. Скажу только, что поставленные цели выполнить кажется удалось. Хотелось проветрить голову, вымыть всю старую и ненужную информацию алкоголем временем. Бездействовать, бездельничать, спать, играть на гитаре(пытаться играть на пианино) и слушать много хорошей музыки. Сообственно этим я и занимался почти три месяца, не считая мелочи.

А вот сейчас уже все, рассказ дописан, сумки собраны, в колонках Eric Clapton, и на столе лежат билеты в Киев. Надеюсь, мне понравится этот зеленый город, а так же думаю мне все же удастся захватить там последнюю недельку лета.



Счастливо.

Сегодня по пути на работу я увидел первые опавшие листья, и внутри меня что-то кольнуло. Словно иголкой в сплетение нервов, быстро и четко. Поблекшие зеленые листья ежились вдоль аллеи, по которой я вот уже три года хожу на работу.

Утреннее августовское солнце пригревает мне спину, пока я не спускаюсь в вестибюль метро и не упираюсь в очередь, которая беспорядочно тыркается в турникеты. Я прислоняю карточку, и турникет неприятно взвизгивает, загораясь красным цветом. После нескольких попыток пластиковые двери все же пускают меня в преисподнею.

Когда тебе двадцать три и всю свою сознательную жизнь ты стремился к самостоятельности, то, скорее всего твой диплом стоит на полке однокомнатной квартиры, которую ты снимаешь в одном из спальных районов Дефолт-Сити. Сегодня понедельник, а значит, ты трясешься в вагоне метро в полу мятой рубашке и полной грудью вдыхаешь миазмы забитого под завязку  состава. Ты – обычный менеджер. Твою зарплату задерживают, а на телефоне два не принятых вызова от  матери. У тебя есть девушка, которая дает тебе 3 раза в неделю, а после выпиливает тебе мозг спичами о будущем и каком-то неведомом следующем шаге. По субботам ты напиваешься с друзьями и засыпаешь с блаженной улыбкой на устах и рыхлой уверенностью, что лучшее, конечно, впереди.




( Read more... )

Продолжаю странствовать по этим жарким июльским дням. На стрелках и автобусах. По струнам и клавишам. Через закаты и теплые ночи.

Литература взяла отпуск и накапливает информацию.

Надеюсь у вас все хорошо и вы больше улыбаетесь. (:

Я закидываю седло на спину  своей большой жирной мухи, закрепляю поводья и готовлюсь к старту. Свет режет глаза, я быстро перебрасываю ногу через седло и начинаю тянуть на себя. Мы разгоняемся, скользя по поверхности канцелярской пластиковой линейки. Десять сантиметров, семь, четыре, один, и вот мы  отталкиваемся от поверхности стола и взмываем в воздух. Моя муха жужжит как двенадцати цилиндровый двигатель. Ее еле заметные в движении крылья возносят меня над комнатой простого московского общежития. Я знаю здесь каждую трещинку в обоях, каждую пылинку на полке. Мы поднимаемся выше и садимся на старый гнутый карниз. Шторы давно сняли, и только несколько пустых крючков мерно покачиваются от ветра.

            Пыльный июнь незаметно сменялся на знойный июль, теплый вечер плавно перетекал в прохладную летнюю ночь. За окном медленно загорались фонари лимонного цвета. На улице было тихо, и только черно-зеленая вода в реке изредка плескалась на одном месте, облизывая береговые стенки набережной и отражая жирные звезды, качающиеся на облаках.

            Я осматриваю гигантскую для моего глаза комнату. Старый исписанный стол, казалось, навеки врос в советский линолеум, на столе возвышается Эльбрус из наваленных бумаг и различной канцелярии, на учебнике по возрастной психологии стоит чашка со вчерашним чаем, покрытым бензиновой пленкой. Две кровати и шкаф имеют весьма скучный вид, но занимают довольно большое пространство. Из-под батареи осторожно выглядывают черные туфли,  на двери шелестит календарь, над столом недовольно цокают икеевские часы.

            И все-таки люди бесконечно богаты - у них есть время. У меня, его нет, а значит, у меня нет ничего. Я не чувствую течения жизни, я не злюсь, когда оно безнадежно убегает, и не радуюсь, когда оно остается. У меня нет времени и нет памяти. Секунды не режут мне пальцы, минуты не затягивают на шее петлю. Часы, передвигающие стрелки, для меня всего лишь часть скудного интерьера, а для кого-то это целая жизнь. А я, видимо, давно не живу.

            Я пикирую с карниза на изголовье одной из кроватей, чтобы лучше рассмотреть девушку, сидящую в середине комнаты на маленьком турецком коврике. На ней надета белая безразмерная футболка, которая доходит ей до колен, длинные черные волосы лежат на  узких плечах. Она сидит, скрестив ноги, поджимая под себя замерзшие стопы, и смотрит в мобильный телефон.

            Удивительный парадокс. Людей давно окружают тысячи мобильных телефонов, некоторые даже умудряются говорить сразу по нескольким. Но они все равно не верят им, не верят не единому слову. Чтобы узнать что-то важное, люди по-прежнему используют испорченный телефон.

            По внешнему виду комнаты трудно было определить наклонностей ее хозяек. Выдавала лишь стопка повалившихся набок книг. Это была классическая фантастика Уэллса и несколько пыльных томов Ремарка. Я так давно обитаю в этой комнате, что по-другому вижу природу её вещей. Я во всем высматриваю отражение великого и ничтожного человека. Я резко дергаю на себя поводья, и муха, издав протяжный рёв, устремляется в другой конец комнаты и садится на основание старой розетки, в которую воткнут шнур бурлящего электрочайника.

            Люди ведь удивительно похожи на розетки, не правда ли? Со своими плюсами и минусами, с положительной и отрицательной энергией, со своими широко открытыми глазами, в конце концов. Они также дают тепло и сильно бьют. Кто-то начинает барахлить в старости, кто-то и вовсе замыкается в себе…

            Чайник затанцевал и запыхтел на подставке, и девушка потянулась рукой к выключателю. Я направляю свою гончую и дислоцируюсь на часы. Я наблюдаю, как она заваривает себе чай, то опуская, то поднимая пакетик над чашкой. Я смотрю на его медленную и мучительную смерть. Но у его короткой жизни все же был смысл.

            Странно, но у всех бессознательных вещей есть цель, и только человек ее постоянно теряет. Свобода разума дает право терять свою ценность, свою неповторимость. Разум дает человеку право быть никем. Просто окунуться головой в неизвестность и пустоту и там, на глубине растворить свое Я, словно чайный пакетик. За исключением того, что тебя вряд ли кто выпьет.

            Девушка надломила плитку шоколада и принялась дуть в кружку. Горячий пар, поплыл в нашу сторону, и муха недовольно зажужжала, перебирая лапками.

Мы взлетаем к потолку и долго кружим вокруг пыльной люстры  в виде трех загнутых цветков. Девушка жует шоколадку и безостановочно строчит короткие, но полные предложения. Она словно гипнотизирует экран телефона. Ропот клавиш обгоняет стук часов, сквозняк дергает дверь и шелестит календарем. Меня сносит порывами ветра, который к ночи заметно усилился.

Как только завяли цветы, комнату затопила ночь, наполнив ее сыростью. Девушка накрылась одеялом и бросила последний смайлик в черное летнее небо. Он выскочил из форточки, чуть не сбив меня с мухи, и слился с бледно-желтой луной, кокетливая улыбка которой заблестела в мутной воде реки.

Меня закрутило, я штопором падаю вниз и лишь у самого пола  балансирую и приземляюсь на кончик чайной ложки, торчащей из кружки. Вытерев со лба испарину, я в последний раз взлетаю и скрываюсь в решетке вентиляции.

 

Девушка очень быстро заснула, ей, наверное, снится очень красивый сон. Муха, чуть поворчав, тоже стихла. Ветер ушел гулять на окраины, и только часы не спят в эту ночь. Они все недовольно цокают и ежатся от прохлады московской ночи.     

Здравствуйте, спешу сообщить, что сессия почти закрыта, июнь на исходе (я гарантирую это!), и кажется, что отовсюду играет музыка, из каждого угла, из-под каждой травинки в парке, иногда даже складывается ощущение, что она падает с неба.

The Cure, Massive Attack, Sigur Ros, Portishead, Editors, Moby...  примерно такой музыкальный фон сопровождает этот неустойчивый июнь. 

Есть пара набросков для будущих рассказов и пара миниатюр, надеюсь в скором времени они увидят свет. И этот свет будет ясным и по-настоящему летним.

Хороших вам выходных.

Остановите время, на время!

Светлана Сурганова.

 

 

После вереницы холодных апрельских дождей, из-за которых размокли наши и без того непрочные отношения, наступила мгновенная майская засуха. Как это обычно и бывает, километры споров и тянущиеся «серьезные» телефонные разговоры кончаются излюбленным пассажем «нам надо расстаться на время, отдохнуть друг от друга». Вы же знаете, что это значит? Отдохнуть друг от друга - это значит, что на следующее утро она будет жевать калифорнию, запивая безалкогольным мохито вместе со своим одногруппником, жадно поедающим её глазами. В то время как ты пытаешься досмотреть сквозь полузакрытые глаза остатки пьяного сна. Расстаться на время – это почти всегда значит расстаться навсегда. Причем всегда с особым мазохизмом: с длительными мучениями, озером негатива и жесткой, мерзкой ссорой, от которой потом еще долго остается кислый, загустевший осадок.
( Read more... )

Привет. Сегодня мне исполняется девятнадцать лет. Так уж получилось, что я каждый год сажусь 8 апреля за стол и пишу это письмо. Скорее самому себе и все же тем, кому это почему-то интересно. Я не буду подводить итоги, потому что я это ненавижу. Я смотрю сейчас в окно и вижу холод и снег за окном и мне как всегда грустно. Там высоко высоко плывут красивые облака причудливых форм и им действительно все равно. Они, скорее всего, растают где-нибудь там за лесами и железными дорогами, а, может, и прольют на кого-то дождь. Я иногда им завидую. Они не умеют сожалеть, а вот мы, люди, просто обожаем. No regrets, they don’t work. No regrets now, they only hurt. Я это все к чему веду-то. К тому, что я нисколько не сожалею, что поздравлений в этом году будет раза в 3 меньше, чем в прошлом. Я не сожалею, потому что верю, что те, кто все-таки поздравит, вложат немного тепла и искренности в слова. Я надеюсь, что это будет не напоминалка аськи или контакта, а ваше собственное желание. А что? Ведь от наивности еще никто не умирал. : )
Я очень хочу, чтобы люди чаще улыбались и больше думали. Больше думали о том, кто они есть и что они есть в этом мире. Мне безумно хочется понимания в ваших горящих глазах. Я хочу, чтобы вы, мои друзья были как можно более интересными людьми, какими бы засранцами и принцессами вы бы не были. Ну а я в свою очередь постараюсь вас также не расстраивать.
Спасибо вам, что вы есть, что вы все еще со мной.
Для меня это много.
Заканчиваю грузить...

А я, как Солнца свет,
Мне девятнадцать лет.
Кругом глухие стены.
Война со всех сторон,
А я опять влюблен,
Что ты будешь делать?

Что ты будешь делать со мной жизнь? Со мной, в тебя влюбленным дураком!


Всем kisses.

Это случится завтра. Ближе к закату небо начнет темнеть и сгущать краски. Солнце, словно зажигалкой подпалит его краешки, сделав их черными. В этот момент я буду стоять у окна, я буду смотреть и слушать. Слушать, как в пронзительной тишине будет шуметь чайник и, как, прорываясь сквозь звуковые волны города, прогремит гром. Звук раскатится по крышам панельных многоэтажек вместе с мощным порывом ветра, нагибая обнаженные антенны. Звук разобьётся о землю и распадется на тысячи нот. Нот, которых уже никогда не вернешь. Слов, которых уже никогда не придумаешь.
И в этот самый миг ты поднимешь глаза вверх, и тебя ослепит первая апрельская гроза. Кристально-чистой ломаной линией она разрубит день пополам, разделив его на прошлое и настоящее. На какое-то мгновение все вокруг покроет сияние. И я, наконец, пойму, что мне уже девятнадцать. Перестану во всем винить обстоятельства. Ты вспомнишь, что боишься грозы, и твои руки резко бросит в дрожь. Опомнившись, я начну быстро убегать из твоей головы, спотыкаясь о баррикады наших встреч и ссор. Твой цветок icq будет вянуть на глазах в моем горшке контактов, уступая место все новым весенним стеблям. Это будет последняя весна, где останутся наши следы. Четыре следа, две руки и дым от дыхания. Все это смоет дождь, размажет нас в лужах последнего тающего снега.
Кажется, что молния ударило в самое Солнце, и оно, разбившись, растекается заваркой по всему горизонту. На бронзовом небе, словно по жженой бумаге начинают стекать первые струйки воды. Я в последний раз обернусь, нас будет разделять первая весенняя гроза, нас будет разделять прошлое и настоящее. Я последний раз посмотрю на твой размытый силуэт, который я никогда ни с чем не спутаю и брошусь снова бежать. Навстречу бронзовому небу, истекающему слезами первого по-настоящему теплого дождя.
Капли мягко застучат по стеклу, на столе устало заворчит чайник.

Я стою в проеме люка между фюзеляжем и небом и мне страшно. Не то чтобы я боялся высоты, просто, когда земля под тобой поделилась на маленькие зелено-коричневые квадратики, а ветер продувает насквозь, рубашка автоматически прилипает к пояснице, и волосы, наэлектризованные страхом, встают дыбом.

Пока я въезжаю, какого черта здесь забыл, пытаясь удерживаться пальцами за края фюзеляжа, какой-то мудак резко выталкивает меня ногой. Я (а точнее моя задница) отчетливо почувствовал все рельефы его подошвы, кувырком выкатываясь из самолета. Дыхание сперло так, что я не смог издать даже свинячьего визга, глотку заполнили потоки холодного воздуха, несущиеся с бешеной скоростью. Самолёт тем временем уменьшился раз в пять.

 

( Read more... )

 

 

В рамках Литературного Конкурса Миниатюр.

full-version

_____

Где-то в середине вечера в среднем по столичным меркам баре сидел Средний Класс. Он выглядел уставшим и нервным одновременно. В руках он крепко сжимал стопку водки, которая уже согрелась от тепла его ладоней. В его глазах плавало мельтешение мутных кадров. Он засмотрелся, как бывает когда смотришь вроде бы в одну точку, но в тоже время в никуда. Взгляд расслаблен и создает лишь видимость сосредоточенности.

На заднем плане играл иллюзорно спокойный lounge, служащий фоном для очередного пира во время чумы. Он постоянно слышал голоса, улавливая вибрации собственной паники. Бранную речь разбавляли экономические термины. Выпадал осадок отчаяния. Повсюду слышались звуки падения курса валют, мерещились ломаные графики. Дыхание участилось, и на лбу выступили капельки пота. Взгляд также отрешенно зависал в пространстве…

Он пришел в себя, когда неприметный и кажущийся бесцветным официант окликнул его, предоставив счет, и испарился. Средний класс недовольно взглянул на чек, неприятно поморщился и немедленно выпил.

Теплая противная водка предательски обожгла глотку, но видения стали более расплывчатые и какие-то далекие, словно снова убежали в январь.

Help, I need somebody,
Help, not just anybody,
Help, you know I need someone, help.

              Запел мобильный телефон на столе у кровати, и Дима тут же открыл глаза. Он любил просыпаться именно под эту песню, потому что шутливо думал, что чем быстрее он встанет, тем большему количеству людей он сможет помочь. Not just anybody, но все же...
 

 

 

Как ты изменилась за год. Как повзрослела. Прямо сама серьезность. Твои глаза посветлели? Да, теперь они цвета мартовского неба, бирюзового с оттенками белого, липкого, тающего снега. Как всегда красивые и нужные. Скучала? Конечно, нет. А вот я безумно. Я писал тебе. Писал, писал и писал. Тебе доходили мои письма и рассказы? Тебя почти не узнать, ты перекрасилась в блондинку? Насовсем? Нет? Это только до конца месяца? Интересно. Все равно твой запах тебя выдает, как бы ты не скрывалась. Теплый, нежный аромат разреженного, ясного воздуха с легкими оттенками мимозы и тюльпана.

Знаешь, что я заметил? Ты выглядишь тревожно. В последнее время так у всех, все очень волнуются и ждут. Все чего-то ждут, то ли конца, то ли начала, дна или поверхности. Непонятно. Посмотри, у тебя руки дрожат, чувствуешь? А вот я раздражаюсь чаще обычного, злюсь. Но теперь все изменится, ты пришла, и я успокоюсь, обещаю. Всё отойдет на задний план, я уверен, и пелена паники рассеется. Милая, ты всегда приносишь мне ясность.

В последнее время голова была совсем забита какой-то холодной тягучей массой, и мне совсем не хочется улыбаться. Надоело. Я вводил мораторий на улыбки. И вот ты пришла. Боже, я так рад тебе, ты себе даже не представляешь… Хотя нет, прекрасно представляешь. Ты куда умнее меня, ты всегда все понимаешь и всегда все можешь. И шарф дома забыть, и пальто расстегнуть навстречу ветру, и прийти без спросу, когда тебя уже устали ждать.
Только ты можешь обмануть всех. Вихрем промчаться мартовским снегопадом, словно контрастный душ, свалить на головы тонны снежинок, а внутрь вкачать чуточку тепла и любви.

Так можешь только ты, моя Весна, моя девятнадцатая Весна.

Ты слышишь какой-то отдаленный звук. Звук напоминает болтовню. Скорее всего, какое-то одиозное радио. Какое-нибудь очередное дибильное утренее шоу, где ведущие так бодро и весело передают сводки о ДТП. Ты медленно открываешь глаза, и яркий свет впивается в твой мозг, сквозь зрачки. Такими белыми, похмельными иголками. Это даже не больно, это просто мерзкое ощущение. Ты щуришься и беспорядочно моргаешь. Твоя голова, раза в два тяжелее обычного лежит на сложенных руках лицом к окнам. За окнами уходящий февраль: снег с дождем и прыгающая у нуля температура. Ты полусидишь буквой Г в какой-то круглосуточной забегаловке. Такой забегаловке, которую все время показывают в кино, где все пьют мерзкий кофе, а не выспавшиеся официантки сонно трут холодными мокрыми тряпками столы. Ты почему-то всегда думал, что здесь, в этом городе таких не бывает. Но ты пытаешься осознать свое жалкое существование именно здесь, в Москве и наяву. Во рту свинец, в голове кирпич, в желудке пустота, в кошельке, скорей всего мировой финансовый кризис.

Так уже заведено: вечером ты бухаешь, а потом наступает утро. Честно говоря, вот это пресловутое перетекание вечера в ночь ты никогда не замечаешь. На фоне общего катарсиса потребления после сплошного вечера сразу наступает утро. Как показывает практика, добрым оно почти не бывает. Это уже потом ты начнешь вспоминать, что пил на спор текиллу, что с той темненькой в туалете вопрос о сексе не встал, но она все же забила тебе в телефон свой номер, что пиво в конце явно было лишним. Это уже потом.

А сейчас ты просто отрываешь свою бедную голову от стойки, пихаешь сигарету в рот и хриплым голосом выдавливаешь из себя…
-Кофе, пожалуйста…
Ты резко чиркаешь зажигалкой, но она по банальной иронии судьбы не работает…

Так бывает только здесь, в Москве и наяву.

      Странные дни, как сегодня. Ты сидишь, играешь на пианино, и день пролетает за окном. Он не спешит, летит размеренно, прячась за облаками. Сначала облака розовые, затем белые, потом оранжевые, красноватые, а потом они и вовсе пропадают. Кто-то выключает дальний свет и включает ближний. День пролетает, но ты вроде бы находишься в нем, охвачен временем, слышишь, как тикают часы на стене, но не чувствуешь его. Словно просто кто-то приглушил свет ближе к вечеру и вселил в тебя небольшую усталость. Разлил черную гуашь. И тебе совсем не жалко, это кажется безрассудным и ужасным, но почему-то тебе совсем не жалко его. Ты холодно ревнуешь его, потому что этот день ничего тебе не дал, а накормил музыкой и супом себя ты сам. Он не согрел, не заинтересовал, не добавил красок. Такие дни не отпечатываются в памяти, они словно выпадают из головы и жизни, как случайно удаленный файл, который и не особо был нужен, но безумно хотел и старался таким быть. Эти странные дни бродят среди нас, залезая в жизнь к каждому. Сегодня ко мне, завтра еще к кому-нибудь. Они греются за наш счет. Забирают частицу тебя и убегают, убегают навсегда.
      И мне нисколько не жаль этот день и не жаль себя. Я жалею лишь об одном, что никогда не смогу рассказать тебе. Не смогу рассказать тебе о таком странном дне, как сегодня.